Пианист Андрей Иванович подарил Владикавказу прекрасный вечер фортепьянной музыки (2)

Меломаны Осетии уже второй год подряд наслаждаются блистательной и вдохновенной игрой пианиста. 

В этом году в программе концерта были Лист, Шопен, Шуман. Как признается Андрей, Владикавказ - один из городов, где люди очень искренне отзываются на все, что происходит на сцене, поэтому в Осетию хочется возвращаться все чаще и чаще.

- Сколько дней Вы могли бы прожить без игры на фортепьяно?

- На самом деле из-за того, что очень плотный график в течение года, даже необходимо на какое-то время отойти от рояля. Я думаю, неделю бы я смог, но как необходимость, чтобы собраться с мыслями. Ведь очень важно не просто играть, но и представлять, что ты хочешь играть, услышать музыку со стороны. 

- Вы в одном интервью сказали, что не знаете, где Бог зрим так, как в музыке. В связи с этим вопрос: Вы, когда готовитесь к концерту, настраиваете себя на встречу с Богом, готовите себя каким-либо образом в духовном плане?

- Обязательно, но здесь двойной процесс - с одной стороны, всегда настраиваешься на какие-то светлые мысли, но с другой - и музыка помогает, потому что все, что в музыке сокрыто - светлые мысли, светлые идеи - задает тон. Это такой двойной процесс, конечно, продолжающийся всю жизнь. 

- На фестивале Ларисы Гергиевой выступал пианист Михайлов. Он играл Шопена наряду со Скрябиным, Рахманиновым, и мы обменивались мнением, что если бы все люди слушали Шопена, они стали бы добрее и чище. О ком из композиторов Вы можете сказать то же самое?

- Мне кажется, тут не надо ограничивать Шопеном, я думаю, все классики несли посыл доброты и посыл духа - это очень важный момент. Если говорить о современниках, то тут гораздо сложнее. Мы имеем дело с музыкой, которая только родилась, и не прошло достаточно времени, которое отсортировывает то, что навеки останется с людьми, и то, что сиюминутно. Здесь проблема гораздо сложнее, проблема прекрасная. Мы как исполнители первыми должны вступить в эту схватку, когда произведения отсортировывают. Мы решаем для себя: достойны ли эти произведения исполнения, а потом уже включается время. 

- Чтобы исполнять произведения Баха, надо быть немножко Бахом, чтобы Моцарта - Моцартом? Вкладываете ли Вы в произведения, которые исполняете, смысл авторов или Вы сторонник привнесения своего «Я» в исполнение произведений?

- Необходимо настолько понять музыку и воспринять ее мысль, ее дух, как будто ты только что сочинил ее. Ты каждый раз выходишь на сцену, и эта музыка рождается. И в этом смысле нужно быть Бетховеном, Шопеном, тем композитором, которого исполняешь.

 - Знакомо ли Вам ощущение внутренней пустоты? Если да, то что Вас окрыляет, вдохновляет? 

- На самом деле прикосновение к великой музыке приподнимает не только исполнителя, но и слушателя в первую очередь. Чем адекватнее ты это понимаешь, тем ярче ты можешь передать это во время своего выступления, тем яснее это поймет слушатель. Т.е. это такой процесс общего роста, что очень важно. Если исполнитель по какой-то причине еще не дорос до понимания этого произведения, то, конечно же, слушатели могут не услышать, тут все взаимозависимо. Я называю это своеобразным треугольником - это композитор, исполнитель, слушатель. Бывают такие случаи, когда аудитория еще не готова к восприятию того, что доносится исполнителем.

- Произведения каких композиторов Вы бы назвали наиболее визуальными, живописными, может быть, даже кинематографичными? 

- Мне кажется, Мусоргский, Прокофьев - это те композиторы, которые очень зримо пишут. Конечно же, Дебюсси, условно говоря, импрессионисты. 

- Назовите значимые произведения искусства, будь то картина, кино или архитектурное сооружение, которые бы Вы могли назвать воплощением музыкальности. 

- Для меня очень важно в живописи цветовая гамма, ощущение краски, потому что краска как таковая есть и в музыке. В архитектуре очень важно ощущение формы, потому что форма как таковая есть и в музыке. Пожалуй, архитектура и изобразительное искусство для меня самые важные. Может быть, еще скульптура - в ней ощущение объема. Какие-то архитектурные формы наводят на мысль о том, как может быть построено произведение внутри. Условно говоря, замечаешь ритм в архитектуре: есть ритм между колоннами, между вертикальными и горизонтальными линиями. И этот ритм очень важен в построении, например, сонатной формы, где есть экспозиция реприз, асимметрия. Когда-то играя Прокофьева, меня очень вдохновил Хундер Вассер - австрийский архитектор в Вене. У него очень много зданий, построенных по природному принципу, цветовая гамма очень пестрая и все линии с изгибами очень ассиметричны, тот же Гауди - вот они могут наводить на мысль о естественности форм. Форма не должна быть симметрична, она должна быть асимметрична, для того чтобы она жила. А симметрия в прямом смысле этого слова мертва. В этом смысле итальянская архитектура мне иногда кажется слишком идеальной и лишенной жизни, слишком холодной. Хотя там тоже есть асимметрия.

 - Вы все еще волнуетесь перед выступлениями? Как вы настраиваете себя? 

- Да, волнуюсь. Самое главное - пытаться следовать музыке, полностью уйти во внутреннее видение произведения, чтобы ничто не отвлекало. Волнение связано с тем, что чем больше ты хочешь внести в свое выступление, тем больше ты понимаешь, что можешь что-то потерять или не донести, поэтому от этого волнение. На самом деле не сама сцена волнует, а ощущение ответственности.

- Вы сказали: «Исполнение музыки - это и проповедь, и исповедь одновременно». Как Вы считаете, в настоящий момент что должна музыка сказать человеку, а человек в чем покаяться? 

- На самом деле это дело каждого. Когда я это говорил, имел в виду, что исповедь именно в исполнителе, слушатель сам для себя может решить. Исповедь в том смысле, что исполнитель должен быть предельно честным и нести самые глубокие затаенные мысли и сделать их открытыми для всех - это сложно, этого не каждый может добиться.

- Вас часто называют гениальным пианистом. Какими качествами должен обладать гениальный пианист?

- Я не знаю, кто меня так называет. Но в целом могу судить о тех исполнителях, которых я ценю. Могу разделить талант и гениальность. Талант всегда великолепен, сам по себе очень интересен. Есть духовное и душевное. Духовное иногда бывает достаточно жестким, оно может даже напугать, разрушить в какой-то момент то благостное состояние, которое испытывает человек. Испытывая якобы ощущение счастья, человек на самом деле может понять, что это еще не то счастье, которое дано познать. Духовное - это когда человек вдруг ощущает свою немощность или что он только в начале пути, что он еще не сделал самых главных шагов в своей жизни. Это жестко, это немножко хирургический момент. В игре Рихтера очень часто ты ощущаешь странность, почему он здесь так сделал, когда ты вдруг познаешь его замысел, то ощущаешь, что я где-то еще совсем ребенок, не смог подняться до этого - вот это духовный момент. А когда человек сидит в зале и получает удовольствие, красивая музыка, как пианист поднял руку, какой он душка - это душевное.

 - Что Вы могли сказать по поводу задумки фестиваля Ларисы Абисаловны? Нужен ли фестиваль? 

- Тут мы начнем говорить о роли личности в искусстве. Всегда личность выступала катализатором в искусстве, катализатором всех устремлений музыкантов. То, что Лариса Абисаловна делает - это создание определенной среды для возникновения очень ярких талантов, это колоссально поднимает общий уровень. Это очень поможет людям, которые придут с очень ярким дарованием и останутся не в чистом поле, как говорится, а вырастут в среде, которая поможет им укрепиться - это очень благородная задача. Я считаю - это феноменально, такой академии (прим.: Академия молодых оперных певцов Мариинского театра) нет больше в мире, это, конечно, важно. Я очень благодарен, что Лариса Абисаловна с таким энтузиазмом все это делает. Еще одна мысль, которая меня не покидает, когда задумываешься о роли семьи как таковой. В Осетии традиции семьи играют очень большую роль. На европейском и общемировом пространстве роль семьи практически сведена к нулю. Вот это должно наводить на мысль, насколько это все ценно и важно. Все-таки то, что это уходит, - большая потеря мировой культуры. Должна быть династия и преемственность.

- Остается ли у Вас время на свою собственную семью? 

- Я стараюсь. Было бы не хорошо с моей стороны, если бы я постоянно отсутствовал и никакой роли бы не играл в своей собственной семье. У меня маленький сын растет и дочка постарше, хотелось бы, чтобы они имели всегда вот этот внутренний камертон. Все-таки я хочу привить им, что они не одни, они растут в семье. Они должны ориентироваться на родителей, чтобы быть не хуже, а только лучше. Чтобы какую-то эстафету они могли перехватить пускай в чем-то другом, но чтобы они были честными и достойными людьми.

- Вы правнук известного румынского композитора. Переходит ли талант по наследству или Вы стали пианистом совершенно случайно? 

- Наверное, переходит, случайного ничего не бывает. Необязательно идти так далеко, у меня мама не музыкант, она архитектор, но знала наизусть все арии из «Пиковой дамы» и других опер. Даже бывало на кухне, что-то делая по дому, она напевала и настолько чисто это делала, что я думал, скорее всего, это дремало в ней на протяжении многих лет. Просто не у всех бывает возможность развить то, что внутри. 

- Вы побывали на различных концертных площадках и в России, и за рубежом, где вам комфортнее?

- Комфортнее там, где отклик из зала теплый и родной, когда ты роднишься с залом, понимаешь, что все, что ты делаешь, попадает прямо в сердце, и люди с большой благодарностью откликаются на это. Вот тогда действительно ты ощущаешь себя на родине, где бы ты ни был. Кстати, есть несколько мест, Владикавказ один из них, где люди очень искренне отзываются на все, что происходит на сцене, это очень приятно и хочется все чаще и чаще возвращаться. Действительно возникает ощущение такой большой семьи, это очень здорово.

 

Мурат Макиев, по материалам пресс-службы IV Международного фестиваля искусств

Оригинал статьи